3 эпохипод знаком игры

Н.А. Кузьмина. Пушкинский текст современной поэзии

3 эпохипод знаком игры

На сайте sopeefula.tk, являющемся рупором эпохи под руководством известного Комментарии (3) Компьютеры сейчас оптимизированы для всевозможных игр, просмотра . Не успел я вернуться из Эстонии, где в знак протеста съел четыре банки шпрот, как позвонили из какой-то газеты за комментариями. Кочетов был хорошо знаком со Страдой, даже был у него в гостях в Италии. . 3. Журнал «Encounter» издавался с года в Великобритании, его редакцию русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи / Под ред. [Кукулин ] — Кукулин И. Игра в сатиру, или Невероятные. 3]. Кушнер - поэт-филолог, поэт-ученый, что, впрочем, не уникально для русской Он прекрасно знаком с творчеством Пушкина, знаком как с . иногда может позволить себе "игру на угадывание" с читателем, " понимающим поэта с Поэт не умирает - он живет в разные эпохи под разными именами и в.

В поисках осуществления этого идеала Просвещение чаще обращается к неакадемическим, доступным широкому читателю жанрам, способным дать ясное изложение знаний, использует и художественное творчество, но отнюдь не только и не столько как средство сделать понятнее, проще свои идеи, сколько как особый способ философствования.

В результате вырабатывается своеобразная поэтика просветительских произведений, возникают жанровые, стилевые предпочтения и. Это обновление касается как собственно "философских" текстов, так и текстов художественных, в которых происходит не иллюстрирование, но диалогическое развитие просветительских концепций, а порой - и особого рода дискуссия, выявляющая недовольство просветительской мысли "своими собственными постулатами" и тем самым - ее способность к саморазвитию.

Оттого вбирание просветительской поэтикой художественных приемов различных стилевых направлений XVIII века - классицизма, рококо, сентиментализма - несет не внешнюю орнаментальную функцию, а является органичным способом художественной рефлексии над этико-философской идеей. Ни открытая тенденциозность просветительской литературы, ни ее тезисность, ни включение в систему персонажей некоторых произведений героев-"рупоров" авторских взглядов, ни, наконец, морализация и дидактизм не существуют, по крайней мере, в лучших книгах Просвещения, как некие внехудожественные добавления, носящие предписывающе-прямолинейный характер: По верному замечанию Р.

Дарнтона, философия в книгах такого рода на первый взгляд - везде, а на самом деле - нигде В сфере подобной пара-литературы само определение "философская" иногда приобретает специфический смысл: Здесь читатель сталкивается не с философской концепцией автора, а с неким доморощенным философствованием персонажа, не только повторяющим, но и упрощающим "общие места" просветительской философии.

Разумеется, далеко не всегда романисты этого уровня свободны от притязаний на "философичность", иначе бы не появился на свет роман с заголовком "Тереза-философ".

Try Not To Laugh Challenge #15

С другой стороны, среди романных созданий эпохи можно обнаружить и некие "пограничные" формы, в которых серьезность усилий пропаганды философских, естественнонаучных, этических просветительских идей соединяется со все же средней художественной одаренностьючто столько же способствует распространению Просвещения, сколько и его "беспрецедентной вульгаризации", по выражению одного из ученых Практически всегда такие произведения - результат тиражирования сюжета и жанра либо просветительской философской повести как анонимное продолжение "Кандида" Вольтера, начатое словами: На принципах "омассовляющего" тиражирования строится поэтика "либертинного" романа данного периода.

Надо заметить, что мы не всегда дифференцируем либертинаж и Просвещение, однако так называемая "либертинная" литература XVIII.

3 эпохипод знаком игры

Не стоит видеть в ней ни прямого отражения, ни даже "изнанки" века Просвещения В таком случае мы попадем в ситуацию, о которой критик верно сказал: Особую проблему представляет оценка романистики Сада, все чаще воспринимаемой как крайнее выражение просветительской мысли. Во всяком случае, когда проводят аналогию между постмодернизмом и Просвещением, имеют в виду в первую очередь именно Сада, тем более что сами постмодернисты проявляют к его творчеству явный интерес - достаточно вспомнить эссе Р.

Однако при общей высокой оценке Сада как писателя и мыслителя авторы этих работ отнюдь не отождествляют "божественного маркиза" и Просвещение, а скорее предпочитают Сада Просвещению и восхищаются автором "Философии в будуаре" настолько, насколько отделяют свое видение, как и он, от просветительских концепций человека.

Их апология Сада строится на акцентировании абсолютного одиночества писателя в культуре его времени, его небывалой глубины и проницательности, позволившими ему стать своеобразным "разоблачителем" просветительских идей и представлений, самой природы человека. К тому же трактовка садовской поэтики у этих авторов спорна и часто неадекватна предмету например, утверждение Ф. Соллерса о полном совпадении словесных намерений и действия у персонажей Сада убедительно опровергается французским литературоведом Именно в концепции природы человека коренится кардинальное расхождение, антиномичное противостояние между Садом и Просвещением: Даже Кант, констатировавший "изначальное зло" в человеке, видел в этом не природные задатки, а "извращение сердца": Вебером, что он тем самым притупляет и ослабляет "трансцендентные глубины" человеческой натурыно невозможно обвинить его позицию в "садизме".

Творчество Сада не является и результатом "саморазрушения" Просвещения его диалектика, например, была представлена в давней работе М. Сад в отличие от мыслителей Просвещения утверждает не свободу разума, а непреодолимость "животного" инстинкта, человек у него - раб порожденного этим инстинктом желания, справиться с которым разум не в силах. Машере, апология в жанровом смысле преступления оказывается у автора " дней Содома" противоположной моральному оправданию преступления Особая роль отводится в романах Сада намеренной дискредитации определенных просветительских понятий, и нет ничего наивнее полагать, что такая дискредитация совершается помимо авторской воли.

Писатель развертывает в своих сочинениях философию "нового либертинажа" - и "ничто не отстоит так далеко от этого нового либертинажа, как свободный выбор, осуществляемый пытливым разумом" Сама структура садовских романов вовсе не повторяет схему романа просветительского, как это порой утверждают Структура его произведений действительно вторична - но прежде всего по отношению к романной фабуле массового любовно-эротического романа, построенного на линейном развертывании все новых количественно и одновременно все тех же по качеству приключений.

Любопытно, что и "Страдания добродетели Жюстина ", и "Благоденствие порока Жюльетта " составляют, собственно, единое жизненное пространство пространство изоляции, как сказал бы Фуко - ведь не случайно судьбы сестер пересекаются; все зависит как бы от точки зрения героини, от ее приятия соучастница или неприятия жертва по существу одних и тех же эротических испытаний Если "философия наслаждения" у Сада действительно "перерождается в философию насилия"то во всяком случае обе они не являются в точном смысле слова "философией", не содержат в себе подлинной рефлексииа лишь перечень моральных, точнее аморальных, предписаний.

К тому же садовское "наслаждение" имеет очень мало общего с той категорией "наслаждения", которую имеют в виду просветители в своих философских работах Конечно, различные идейные, литературные, жанровые, стилевые тенденции века не отделены друг от друга непроницаемыми перегородками.

Иногда массовость с ее обязательной, как кажется, художественной вторичностью и новаторство, экспериментальность осуществляются в рамках творчества одного и того же писателя, даже произведения примером может служить поздний Дефо или Превовозможны и взаимопереходы: Вообще, представление о том, что изначально четкие границы "высокого" и "низкого", "массового" и "элитарного" начинают размываться лишь в XX векевесьма далеко от реальности литературного процесса как XVIII, так и XIX классического века становления массовой литературы столетий.

Опасность "омассовления" как будто таится и внутри собственно литературы Просвещения - в тех сознательных усилиях к популяризации философии, которые объединяют самых разных просветителей, ищущих нового способа говорить просто о сложных философских проблемах. Однако высокие образцы просветительской литературы этой опасности счастливо избежали.

Более того, "Робинзон Крузо" Дефо стал одновременно оригинальным развитием идеи просветительского жизнестроительства - и источником плодотворной и новой жанровой традиции, одним из первых "романов письма""Кандид" Вольтера - книгой, не только полемически высмеивающей наивность "философии оптимизма" и схематизм любовно-авантюрной "гелиодоровской" сюжетики, но и предлагающей до того неведомую "другую философию и другую литературу"и.

Каждый из образцов "философской повести" - центрального жанра прозы Просвещения сохраняет отпечаток индивидуальности ее творца, не выстраиваясь в однообразный ряд произведений, написанных по единым поэтологическим законам.

Разнообразие поэтики просветительских художественных созданий не только в совокупности творчества различных писателей Просвещения, но и в литературном наследии каждого из них становится выражением напряженных, далеко не однозначных процессов диалектического становления просветительского художественного мышления.

Часто в упрек просветителям ставится отказ большинства из них от развития психологической традиции - будь то в прозе, поэзии или театре. Упрек этот в целом несправедлив, ибо из числа просветительских романистов пришлось бы исключить по крайней мере Ричардсона, Руссо и Гёте - автора "Страданий юного Вертера". Но с другой стороны, в центр жанровой системы литературы Просвещения и в самом деле выдвигаются не психологические романы, а философские повести - насыщенные не эмоциями, а мыслью, развертывающие перед читателями сюжеты-тезисы.

Все тот же Валери метко замечает по поводу "Персидских писем": Но должен ли исследователь литературы, подобно большинству романтиков, предпочитать грезы раздумьям или его задача - постараться оценить предложенные просветителями "радости тончайшей мысли"?

Когда читателя приглашают не вчувствоваться, не вжиться, а вдуматься, то закономерно, что спектр поэтологических приемов жанра лежит не в плоскости бессознательных наитий.

3 эпохипод знаком игры

Осознанное дистанцирование автора от изображаемого, в той или иной степени откровенно условного мира вызывается в этих произведениях желанием просветителей развернуть перед читателем диалог позиций, точек зрения, своего рода интеллектуальную дискуссию.

В то же время аргументами в этой дискуссии становятся "эмпирические факты", "примеры", излагаемые в стиле спонтанной устной беседы Отсюда, думается, проистекает главенствующая роль иронически-игровой тональности в философской повести Свифта, Дидро, Вольтера, Виланда.

Эта тональность - не столько попытка позабавить читателя в процессе его поучения, дабы облегчить ему усвоение просветительских идей, но глубоко аналитический прием заострения, трансформации, углубления этих идей, связанный с желанием активизировать читательское восприятие, заставляя его "догадываться и предполагать" Вольтера не пассивно "усваивать". В мире литературы Просвещения, как и в жизни этой эпохи, человек должен был "иметь мужество пользоваться собственным умом".

Не комплекс готовых положений, а непрекращающийся поиск истины о жизни, обществе, человеке является важнейшей характерологической чертой и неотъемлемым компонентом идейно-художественного мира Просвещения. Сама категория новизны становится предметом обсуждения, в ходе которого ей придают статус естественности: Это прекрасные поучения, но если бы мы всегда следовали им, мы до сих пор питались бы желудями, спали под открытым небом, и у нас не было бы ни Корнеля, ни Расина, ни Мольера В то же время эстетическое новаторство не было уделом только собственно просветительской литературы.

И все же можно проследить, как, постепенно двигаясь навстречу новой эпохе, литературные направления предшествующего периода трансформируются и обновляются, но не разрушаются и не исчезают. Было бы неверно зачислить по ведомству "архаистов", допустим, немецких поэтов барокко - Гюнтера, Брокеса, давших в XVIII столетии полноценные образцы своего творчества и обогативших немецкий сентиментализм например, Клопштокаавтоматически причислив к "новаторам" создателей рокайльной беллетристики.

Собственно говоря, "любое новое возникает как комбинация сложных и сознательных стратегий, каждая из которых имеет свои культурные прецеденты" Напрасно считать проявления литературного барокко эпохи Просвещения запоздалыми отзвуками прошлого, частично реабилитируя его только для Испании и Австрии, как это сделано в столь авторитетном издании, как академическая "История всемирной литературы" Чрезвычайно важна в этом аспекте книга Ж.

Михайлова, "настроенный против барокко просветительский рационализм стремится утвердить себя в культуре, которая долго еще остается культурой барокко", и примером тому служит по видимости неожиданное, но глубоко закономерное "воскрешение" барочной поэтики в романах Жан-Поля Пока мы можем только предположить, что, как и в изобразительном искусстве той эпохи, в литературе "онтологическая бытийная широта барочного мышления перерастает во всеобъемлющий историзм" - и тем самым еще раз выразить сомнение в антиисторизме, якобы присущем этому периоду.

Но все же оценка этого направления оказывается тесно связана с общим отношением литературоведов к просветительской "рационалистичности" - и за неоклассицизмом не числят больших художественных достижений, признавая лишь достижения идейные. Между тем теория классицизма в эту пору активно развивается и распространяется шире, чем.

В ней достаточно явно появляются новые акценты, в первую очередь связанные с тем, что античная классика перестает быть единственным эталоном совершенного искусства "Будем восхищаться древними, но не станем допускать, чтобы наше восхищение превратилось в слепой предрассудок",- писал Вольтер и с ней начинают соперничать в теоретическом сознании неоклассицистов как французские писатели XVII.

Вряд ли верно трактовать отказ от принципа подражания французским авторам у Лессинга, например, как опровержение поэтики классицизма, даже если его эстетическая теория и особенно драматургическая практика не укладываются полностью в классицистические рамки. Классицизм, родившийся под знаком "бунта против традиции" Шацкийвозводит в закон следование не авторитетному устоявшемуся в веках эстетическому канону, а постигнутым разумом "вечным" категориям "истинного""правильного" искусства, но может очень по-разному решать, в каких именно произведениях эта "правильность" соблюдена: Джонсоном Шекспира как драматурга, соответствующего аристотелевским требованиям и близкого античным образцам, являет один из примеров такого восприятия.

При сохранении важных параметров классицистической поэтики предшествующего столетия неоклассицизм эпохи Просвещения движется в сторону эстетики вкуса, эклектически-компромиссно соединяя его с верностью если не отдельным "правилам" которые, впрочем, для многих классицистов остаются важныто все же общему критерию "правдоподобия" см. Вкус понимается при этом как категория коллективная - "вкус людей", наделенных индивидуальным разумом, но пришедших к основанному на общечеловеческой норме согласию: Вот почему, хотя для эпохи Просвещения в равной мере действительны как будто взаимоисключающие положения - "о вкусах не спорят" и "о вкусах спорят" см.

Кантатем не менее для классицистической художественной оценки важен тот найденный в споре критерий хорошего вкуса, который разделяют просвещенные люди. При этом именно просветительский неоклассицизм с его гражданственностью оказывается наиболее живой и эстетически полноценной частью литературного наследия эпохи: Поуп и Вольтер, Гёте и Шиллер периода "веймарского классицизма" бесконечно превосходят эпигонский непросветительский классицизм Кребийона-отца или педантически подражательный классицизм Готшеда.

Традиционные, зафиксированные в учебниках представления об этих направлениях, достаточно далеко отстоят от тех концепций, которые в последние десятилетия развивает литературная наука.

Взаимоотношения этих направлений, некоторое время в начале столетия пребывающих в своеобразной синкретической нерасчлененности, переживших на протяжении историко-литературной эпохи и моменты согласия, взаимообогащения и резкого неприятия и полемики, трудно вписать в теоретически давно опровергнутую, но практически часто используемую схему последовательной смены одной поэтики.

ПУШКИНСКИЙ ТЕКСТ СОВРЕМЕННОЙ ПОЭЗИИ

Их соотношение дает возможность увидеть, как не похоже смешанное, компромиссное художественное разнообразие-единство XVIII. Общим для сентиментализма и рококо является их генезис, связанный с тем упадком героического и разочарованием в большой Истории, которые переживают - каждая по-своему - европейские страны на рубеже веков. Общим является для них и интерес к "частному", приватному в жизни человека, придание этому "частному" статуса особой ценности.

3 эпохипод знаком игры

Общим становится для сентиментализма и рококо отказ от правил - "этого общего места критиков, этого пугала посредственных умов", как выскажется о них в конце века Бомарше, отдавший в своей драматургии дань и тому, и другому направлению но еще в х гг. Наконец, общим здесь оказывается и игровое начало и - порой - даже ирония. Наиболее непосредственный философский источник сентиментализма - Шефтсбери, как справедливо замечает Ж.

Лартома, лишь по невнимательности превращен некоторыми исследователями в "предромантика": Прежде всего сентименталистам оказывается близка мысль Шефтсбери о том, что в природе человека лежит этическое начало, что он изначально наделен неким "нравственным чувством". Но на этой почве и возникает у раннего, еще не совсем "аффектированно-чувствительного" сентиментализма расхождение с рококо: Потому сентиментализм на своем первом этапе развития оказывается близок просветительским идеям воспитания человека, жизнестроительства, совершенствования мира, писатели этого направления лишь постепенно разочаровываются в возможностях подобного совершенствования и в "вознаграждении добродетели" - особенно в рамках наличной европейской цивилизации, обращаясь в свой поздний период к руссоистской концепции "естественного человека", который смог сохранить свою нравственность только вдали от соблазнов, и уповая уже не столько на "нравственное чувство", сколько на противопоставленную рассудочности "чувствительность".

В принципе добродетельного жизнестроительства "Наше счастье состоит в том, чтобы следовать природе и добродетели" - Бернарден де Сен-Пьер таится главное расхождение между концепцией человека в сентиментализме и рококо. Для литературы рококо не характерно убеждение ни в природной добродетельности, ни в первородной греховности человека: Ему чуждо стремление исправлять или совершенствовать человеческую природу - двойственную и естественным образом несовершенную, а скорее присуще желание наблюдать ее естественно-скандальные проявления, демонстрируя, что каждый человек вольно или невольно следует.

Нравственные, психологические свойства человека рококо не могут быть коренным образом изменены: Осознавая издержки "естественной" тяги человека к наслаждению, писатель рококо тем не менее не скорбит по этому поводу и не обличает ни общество, ни человека, а занимает позицию меланхолически-осмотрительного компромисса по отношению к общественным требованиям и одновременно - скептико-иронического снисхождения к человеческим слабостям.

Как и классицизм, сентиментализм и рококо создают образ "имплицитного читателя" - "чувствительного человека" сентиментализм или "насмешника, скептика" рококо.

У каждого из направлений есть свои жанровые предпочтения, но следует помнить, что для писателей и читателей XVIII. Из различий в художественной концепции мира, общества, человека проистекают и стилистические отличия неоклассицизма, сентиментализма и рококо: Рококо и здесь занимает двойственно-компромиссную позицию: Следует сказать, что в реальной жизни литературы данной эпохи художественные тенденции разных литературных направлений не только и даже не столько спорят друг с другом, сколько дружески "беседуют" между собой, оттого так трудна и всегда относительна их классификация.

Одно из самых устойчивых клише и нашей, и западной науки: XVIII столетие - "непоэтический век". Следует внести существенную корректировку и в эту оценку. Основная трудность здесь, по-видимому, в том, что с точки зрения современного не пост-современного вкуса "поэтическое" непременно связано с "лирическим", коего действительно немного в поэзии и шире - в литературе XVIII.

Как верно пишет А. Якимович, "культура нового столетия несет на себе оттенок "прозрения", и это прозрение часто придает ей оттенок поэтичности и одухотворенности" Нельзя сбрасывать со счетов ту форму поэтического, которая рождалась в иных философских сочинениях эпохи, например у Шефтсбери Необходимо учесть и то, что театр этого периода был большей частью театром, имеющим в репертуаре драматические произведения, написанные в стихах.

Невозможно отрицать, что в своих лучших образцах это не просто рифмованные пьесы, а форма выражения поэтичности. Для Порции Браун подобные сомнения были наилучшей рекомендацией.

Она была на пятнадцать лет старше рассказчика, но ее не останавливало ничто sic! Он, еще несколько лет назад печатавшийся только в областной газете, цвел, перед ним раскрывались новые миры. В том же романе Кочетов пересказывает с небольшими изменениями фрагмент из статьи Блейк о том, как она ужинала вместе с молодыми московскими литераторами — Евгений Евтушенко с компанией Булат Окуджава, Евгений Винокуров и др.

Все, что смог устроить ее приятель, — это заказать отдельный кабинет в одном из ресторанов и собрать компанию человек в пятнадцать. Большинство были поэты и поэтессы, несколько прозаиков и будущих прозаиков. В зале было шумно, что называется, дым коромыслом. Кухня уже не работала, блюд не подавали. Приятель Порции Браун то есть Евтушенко.

Видимо, поэтому же Поликарпов пропал и из романа Кочетова: По словам Блейк, ее беседа с Кочетовым продолжалась около четырех часов. Само интервью представляет попытку дать максимально объемный психологический портрет сталиниста-шестидесятника. Кочетов подробно рассказал ей о своих тяжелых детстве и юности, проведенных в деревне, и она заключила, что вражда писателя к молодым интеллектуалам вызвана его чувством раздражения оттого, что им слишком легко все далось и дается в жизни.

Реплика о младенцах, которую цитирует Вознесенский, в пересказе Блейк звучит не только иронически, но и жалобно. In appearance, Kochetov is anything but the rough-and-ready proletarian his novels evoke. Except for his unpleasantly thin lips, he is a handsome man with fine features and a slim figure. He was impeccably dressed in a business-like dark suit, white shirt, and striped tie. He greeted me most courteously, almost gratefully, it seemed.

Однако, по-видимому, далеко не всегда реминисценция в литературном тексте рассчитана на узнавание читателя [11]. В карикатурном описании вечеринки, в которой принимали участие Патриция Блейк и советские поэты, задачей интертекста было переприсвоение реальности, сродни магическому: В этом опусе он на основании прочитанных книг и газет соединяет в один обобщенный чудовищный образ людей, которых считает внешними и внутренними врагами СССР: Описывая ее, автор не стесняется в выражениях: Имени интервьюера он не называет, но, судя по косвенным данным, это была именно Блейк.

А кроме того, ее надо раздувать, как искру. Один из основателей журнала, известный поэт Стивен Спендер, уволился с поста редактора в году, как только получил доказательства участия ЦРУ в издании журнала [Saunders ]. Впоследствии советские пропагандисты активно эксплуатировали сведения о связях журнала с американской разведкой — например, этот факт обсуждается в лживой во многих других отношениях книге Н.

Недавние публикации показали масштабы участия ЦРУ в культурном противостоянии времен холодной войны: Поддержка независимых журналов, по-видимому, была необходима ЦРУ для формирования максимально широкой коалиции левой, но антисоветски настроенной интеллигенции из США и других стран [12]. Дальнейшее развитие событий показало, что таких колеблющихся читателей а они существовали меньше всего интересовала предлагавшаяся Кочетовым воинственная идеологическая мобилизация.

Поэтому его отчаянные призывы не нашли никакого отклика. Автор - мастер и журналист, ныне покойный Ефим Маркович Лазарев, - здесь совсем ни при. Он сделал все, что. Вернее, все, что ему позволили. А позволили немного - биографический очерк и всего 35 партий Штейна. Лазарев хотел написать объемную и содержательную книгу. Хотел и написал бы… Я знаю. Когда я впервые увидел эту брошюрку, мне стало ужасно обидно за Штейна. Штейн родился и почти всю свою недолгую жизнь прожил в Украине - сначала во Львове, потом в Киеве.

В отличие от Геллера, в Москву не переезжал. Никогда не отказывался делиться опытом с молодыми украинскими шахматистами: Могу себе представить, что испытала вдова гроссмейстера, увидев эту тонюсенькую 77 страничек!

Конечно, книги о знатных комбайнерах, шахтерах, доярках, колхозниках и "слугах народа" были намного важнее. Поэтому и издавались в твердых обложках и большими тиражами. Лежали долго и безнадежно на полках книжных магазинов и ларьков, покрытые пылью и загаженные мухами. Интересно, что приблизительно в те же годы в Украине выпускались и шахматные книги: Не скажу, что все они были прекрасно изданы, но вполне пристойно. И страниц намного больше, и тиражи выше. Например, книга Бондаренко "Триумф Советского Шахматного Этюда" была издана тиражом тысяч экземпляров, а его же книга "Развитие Шахматного Этюда" аж тиражом тысяч.

Что тут можно сказать? Приведено более 60 партий и 11 фрагментов из партий Штейна. Биографическая часть во многом совпадает с текстом Лазарева из украинского издания, но есть и некоторые различия. Что можно сказать об этой книге? Постоянно переплетающиеся полуправда и полуложь, клубок несогласующихся друг с другом фактов и событий.

Это касается и намечавшегося матча с Фишером, армейской службы, членства в КПСС "теперь его требовательность к себе намного возросла"турнирных выступлений, обстоятельств смерти "врачи уже не могли спасти его Нет побед над "Злодеем". Нет, я, конечно, отдаю себе отчет, что в те годы партии с Корчным без особых проблем могли включить в свои книги только Карпов и Смыслов, но и в книгах Глигорича и Полугаевского, изданных уже после ухода Корчного на Запад, есть партии с "невозвращенцем".

Видимо, в году не было у Гуфельда еще достаточного влияния, так как до вербовки тов. Есть в книге и другие огрехи, не такие заметные. Но даже в условиях простоя-застоя можно было сделать книгу о Штейне лучше, ярче, интереснее. Отношения Штейна и Гуфельда, особенно в последние годы, оставляли желать лучшего.

Почему игра провалилась?

Гуфельд, уступавший Штейну в таланте, доставил тому много неприятностей. Я расценил этот факт как святотатство, как оскорбление памяти этого замечательного человека Подать в суд, как Жириновский на Гайдара, с требованием извинений и материального возмещения за моральный ущерб?

Я этого не буду делать, как и писать что-либо об отношениях Корчного со Штейном, в которых тоже случались напряженные моменты". Штейну, в частности, была не чужда некоторая мнительность, что легко понять, если вспомнить трудные страницы его жизни. Он часто делился и со мной, и с другими шахматистами своими подозрениями, что против него составляют какой-то заговор, чтобы лишить его честно завоеванных позиций". Хотя эти слова Гуфельда и могут вызвать слезы умиления, я не верю. У Гуфельда появится превосходный шанс доказать искренность своих слов.

Шанс этот он благополучно провалит. Об этом чуть позже. Постма - большой специалист в области шахматных биографий. Книга о Штейне включает небольшой биографический очерк, справочные материалы и 80 прокомментированных партий.

Не шедевр, конечно, но вполне приемлемый сборник партий великого шахматиста. Многие из них можно найти только в базах данных - их не найти в книгах Кина и Гуфельда с Лазаревым. Но есть одна партия, которой заканчиваются почти все книги, посвященные Штейну.

Сыграна она в матче первой и молодежных сборных СССР. В тот день Леонид Штейн сделал последний победный ход в своей жизни: Мастер Атаки", ставшую к тому времени библиографической редкостью. В течение нескольких лет её было невозможно достать, и ко мне обращались по этому поводу чаще, чем в связи с любой другой моей книгой, распроданной до последнего экземпляра. Штейн был великолепным и грозным шахматистом. Он был лишен возможности бороться за титул чемпиона меняющимися правилами ФИДЕ, которые бы вывели из себя и Фишера, и Каспарова.

Чемпион, не ставший претендентом | sopeefula.tk

Его лучшие партии являются не только образцом агрессивной игры в шахматах, но и доставляют лично мне большое удовольствие. Надеюсь, что и мои будущие читатели получат удовольствие". Второе издание абсолютно идентично первому, даже обложка та. Книгу все еще можно приобрести. Называется она "Leonid Stein. Das kurze aber erfolgreiche Schachleben des", что переводится на русский как "Леонид Штейн.

Короткая, но успешная жизнь в шахматах". Автор - немецкий журналист Хельмут Витек. Тогда в Германии выпускалась серия книг, посвященная творчеству юных шахматных дарований - Алексею ШировуВладимиру КрамникуГате Камскому и Юдит Полгар Но, как известно, нет правил без исключений.

В этой же серии правда, под измененным заголовком и вышла книга, посвященная великому Леониду Штейну. Хельмут Витек хорошо известен среди историков и специалистов в области шахматных биографий. Мне его работы нравятся, хотя немецкие коллеги иногда жалуются, что из-за количества страдает качество.

Как бы то ни было, книга Витека о Штейне получилась удачной. Автор не стал оригинальничать и отобрал 40 самых известных партий героя. Эта книга для тех, кому только предстоит узнать о роли Штейна в мировых шахматах и его достижениях.

На обложку Витек поместил мою любимую фотографию гроссмейстера. Когда я думаю о Штейне и его трагической судьбе, то представляю его именно. Master of Risk Strategy - Леонид Штейн. Когда за год до выхода из печати она была анонсирована, я был вне себя от радости.

Ну, подумал, теперь уж Гуфельд с Лазаревым напишут честную и объективную книгу, откровенно расскажут о препонах, которые пришлось преодолевать Штейну, о мужественных и ответственных поступках гроссмейстера, его шахматных коллегах и.

Лонг - типичный шахматный энтузиаст. Часто у себя в Айове он проводит фестивали, куда приглашаются известные в Америке шахматисты. Иногда он издает хорошие шахматные книги, хотя гораздо чаще - всевозможную макулатуру, которую и книгами назвать. Когда я получил по почте книгу Гуфельда Лазарев к ее изданию не имел никакого отношениято сразу же ее перелистал.